Đế chế Đức trên con đường đến thảm họa, hay Hai năm định mệnh
Падение паладина
Trong bài báo “На пороге Первой мировой: по страницам размышлений генерал-лейтенанта П.С. Махрова» речь шла о процессе объединения Германии и становлении ее как колониальной империи.
Продолжим. На пути к Первой мировой в những câu chuyện Германии было два эпохальных года.
Первый: 1888-й. Поистине, он стал трагическим для немцев, поскольку один за другим ушли в мир иной два их императора. Сначала Вильгельм I, а затем, проправив всего 99 дней, умер от рака гортани Фридрих III. Возможно, его смерть стала роковой для империи, да и для Европы – тоже.
Касательно этого монарха нужно принимать во внимание два момента. Первый: Фридрих III слыл англофилом, видимо, во многом из-за влияния жены – британской принцессы Виктории.
Так или иначе, есть основания полагать: проживи он дольше, и Германия вряд ли бросила бы вызов Великобритании на морях.
Равно как и путем искусной дипломатии Фридриху III, возможно, удалось бы избежать опасного для Германии сближения России и Франции. И это второй момент.
Он обуславливался отсутствием милитаристских наклонностей у императора и его стремлением воздерживаться от агрессивной политики на международной арене, во всяком случае в отношении Соединенного королевства, которое в тот период, без преувеличения, играло ведущую роль в мировой политической драме.
Скажем, в правление Фридриха III трудно представить марокканские кризисы, о которых нам еще предстоит разговор, равно как и одобрение с его стороны дорогостоящей программы строительства океанского hạm đội, только провоцировавшей гонку вооружений и сползание Европы к мировой войне.
Кронпринц Фридрих – будущий Фридрих III – с женой Викторией
Впрочем, вопрос: как бы справлялся император с логикой империалистической фазы развития капитализма, требовавшей от Германии доступа к сырьевым ресурсам и рынку сбыта товаров, что было немыслимо без конкуренции с Великобританией?
Другое дело, что гонка вооружений и брошенный англичанам вызов, толкавший последних в объятия вчерашних геополитических соперников, не выглядели для немцев панацеей и формировали против них то, что О. фон Бисмарк называл кошмаром коалиций.
Нереализованный шанс Германии
Однако нельзя со стопроцентной вероятностью утверждать детерминированность мировой войны логикой истории, во всяком случае в марксистском ее понимании. На сей счет интересны, хотя и далеко не бесспорны, размышления американского военного историка и специалиста в области стратегии Э. Люттвака.
Да, цитата очень большая, но я счел необходимым предложить ее вниманию читателей в силу нетривиальности размышлений автора:
К 1890 году Германия обогнала Великобританию по индустриальным инновациям, тем самым завоевав глобальные рынки, накопив капитал и финансируя всё больше и больше новых изобретений для того, чтобы обгонять Великобританию во всех остальных секторах экономики.
Во все еще сохраняющей свое важнейшее значение сталелитейной промышленности германское преимущество возрастало, а в лидирующей химической отрасли оно было просто абсолютным. Это более или менее обеспечивало германское превосходство в большинстве прочих форм современного промышленного производства, включая возникающую на глазах электротехническую индустрию (правда, именно в Великобритании в 1881 году впервые была налажена система электроснабжения для общественных нужд, но генератор переменного тока изготовил немецкий «Сименс»).
Английские предприниматели и менеджеры были слишком плохо образованы, чтобы извлечь пользу из науки и технологии, и в любом случае не британские, а немецкие университеты двигали вперед науку и вводили большинство новых форм обучения.
Более того, на британских рудниках и заводах, которые зачастую представляли собой арену ожесточённой классовой борьбы, профсоюзы яростно сопротивлялись всем новым сберегающим труд машинам и технологиям, т. е. практически любой инновации. Немецкие рабочие были в гораздо более безопасном положении и были готовы воспринять инновации. Им только что предоставили первые в мире пенсии по старости и по нетрудоспособности, так же как страхование по болезни и несчастным случаям.
Таким образом, превосходство Германии было более системным. Обе страны были конституционными монархиями, но германская исполнительная власть при своем императоре имела гораздо больше полномочий, которые использовались не только для того, чтобы сдержать парламентскую оппозицию, но и для широкомасштабного продвижения инноваций.
Одним из результатов этого была пенсионная система, которую в будущем стали копировать во всем мире, другим — то, что у объединенной Германии была эффективная сеть железных дорог, в отличие от того хаоса, который представляли собой 120 британских железнодорожных компаний, наполнивших Лондон не связанными друг с другом станциями и линиями, иногда параллельно ведущими к разным станциям в одном и том же маленьком городке.
Тенденция к централизации в Германии также влияла и на индустрию, отдавая предпочтение мощным интегрированным компаниям, которые были способны финансировать свои НИОКР, в то время как их британские более мелкие конкуренты не могли этого сделать.
Всё это означало, что у британцев не было реальной надежды избежать своего относительного по сравнению с Германией упадка.
Германское превосходство во всех направлениях было только вопросом времени, в то время как в науке (причем во всех ее отраслях) англичане уже проиграли: к 1900 году в британских университетах было уже невозможно изучать самые различные предметы, от химии до греческой поэзии, без хорошего знания немецкого языка, в то время как английский был необходим только для английской литературы.
В области финансов более быстро возраставшее поколение нового капитала более динамичной германской экономики превалировало над опытом и глобальными связями лондонских торговых банкиров и их системным преимуществом в виде владения фунтом стерлингов, ведущей мировой резервной валютой.
Семейство Варбургов из Гамбурга, казалось, судьбой предназначено для того, чтобы обойти Ротшильдов из Лондона, в то время как британские торговые банки уже превзошел «Дойче банк», ставший к 1914 году крупнейшим в мире и являвшийся (и являющийся) по сей день более компетентным в финансовом бизнесе.
По реалистичному тридцатилетнему прогнозу, начиная с 1890 года, к 1920 году Германия должна была обойти всё более дряхлевшую Британию по всем направлениям, как следствие реализации выгоды от обладания самой передовой промышленностью мира, лучшими университетами, богатейшими банками и самым гармоничным обществом, благодаря социальному обеспечению, предоставленному государством.
Во все еще сохраняющей свое важнейшее значение сталелитейной промышленности германское преимущество возрастало, а в лидирующей химической отрасли оно было просто абсолютным. Это более или менее обеспечивало германское превосходство в большинстве прочих форм современного промышленного производства, включая возникающую на глазах электротехническую индустрию (правда, именно в Великобритании в 1881 году впервые была налажена система электроснабжения для общественных нужд, но генератор переменного тока изготовил немецкий «Сименс»).
Английские предприниматели и менеджеры были слишком плохо образованы, чтобы извлечь пользу из науки и технологии, и в любом случае не британские, а немецкие университеты двигали вперед науку и вводили большинство новых форм обучения.
Более того, на британских рудниках и заводах, которые зачастую представляли собой арену ожесточённой классовой борьбы, профсоюзы яростно сопротивлялись всем новым сберегающим труд машинам и технологиям, т. е. практически любой инновации. Немецкие рабочие были в гораздо более безопасном положении и были готовы воспринять инновации. Им только что предоставили первые в мире пенсии по старости и по нетрудоспособности, так же как страхование по болезни и несчастным случаям.
Таким образом, превосходство Германии было более системным. Обе страны были конституционными монархиями, но германская исполнительная власть при своем императоре имела гораздо больше полномочий, которые использовались не только для того, чтобы сдержать парламентскую оппозицию, но и для широкомасштабного продвижения инноваций.
Одним из результатов этого была пенсионная система, которую в будущем стали копировать во всем мире, другим — то, что у объединенной Германии была эффективная сеть железных дорог, в отличие от того хаоса, который представляли собой 120 британских железнодорожных компаний, наполнивших Лондон не связанными друг с другом станциями и линиями, иногда параллельно ведущими к разным станциям в одном и том же маленьком городке.
Тенденция к централизации в Германии также влияла и на индустрию, отдавая предпочтение мощным интегрированным компаниям, которые были способны финансировать свои НИОКР, в то время как их британские более мелкие конкуренты не могли этого сделать.
Всё это означало, что у британцев не было реальной надежды избежать своего относительного по сравнению с Германией упадка.
Германское превосходство во всех направлениях было только вопросом времени, в то время как в науке (причем во всех ее отраслях) англичане уже проиграли: к 1900 году в британских университетах было уже невозможно изучать самые различные предметы, от химии до греческой поэзии, без хорошего знания немецкого языка, в то время как английский был необходим только для английской литературы.
В области финансов более быстро возраставшее поколение нового капитала более динамичной германской экономики превалировало над опытом и глобальными связями лондонских торговых банкиров и их системным преимуществом в виде владения фунтом стерлингов, ведущей мировой резервной валютой.
Семейство Варбургов из Гамбурга, казалось, судьбой предназначено для того, чтобы обойти Ротшильдов из Лондона, в то время как британские торговые банки уже превзошел «Дойче банк», ставший к 1914 году крупнейшим в мире и являвшийся (и являющийся) по сей день более компетентным в финансовом бизнесе.
По реалистичному тридцатилетнему прогнозу, начиная с 1890 года, к 1920 году Германия должна была обойти всё более дряхлевшую Британию по всем направлениям, как следствие реализации выгоды от обладания самой передовой промышленностью мира, лучшими университетами, богатейшими банками и самым гармоничным обществом, благодаря социальному обеспечению, предоставленному государством.
Возможно, немцы бы вышли на первые роли в мировой политике и экономике, став аналогом современных США, если бы их имперским кораблем правил Фридрих III. И отношения Германии и Великобритании приняли бы тот характер, хотя бы приблизительно, который сегодня мы видим между США и КНР – жесткая экономическая конкуренция без горячей фазы противостояния.
Но, увы, на престол вступил Вильгельм II. Ему было всего 29 лет. Не лишенный талантов, он, тем не менее, обладал чертами характера, которые с трудом вязались с необходимыми для монарха качествами в ситуации, когда правителю требовалось править кораблем вверенного ему Богом государства в условиях надвигающегося шторма.
Будущее и прошлое Германской империи
Хорошие советники тут пришлись бы как нельзя кстати. Но, как считали современники, Вильгельм II не терпел подле себя сотрудников, претендовавших на нечто большее, нежели быть просто исполнителями монаршей воли, на что указывал Бисмарк:
Император в качестве министров предпочитает иметь людей второстепенных.
Самодурство? В картине мира Вильгельма II – нет. Он рассматривал свою власть с сакральной точки зрения, как, к слову, и его кузен Николай II, считая себя «орудием в руках Всевышнего».
В каком-то смысле политика ему виделась как своего рода священнодействие. Это не преувеличение, а отголосок жарких дискуссий в философско-теологических и политических кругах Европы: монарх – простой мирянин или препоясанный мечом клирик?
Например, вступая на французский престол в 1825 г., Карл X в последний раз в истории страны прибегал к традиционному для Бурбонов обряду возложения рук на золотушных больных, то есть в его картине мира – священнодействовал, выполняя функции клирика, о чем шла речь в статье «Charles X: một nghi thức bị lãng quên hay sự kết thúc của thời Trung Cổ dài'.
Вильгельм II не исцелял страждущих, но, повторю, сакральную составляющую в своем монаршем служении видел. Однако мистика мистикой, а проза прозой – жизни, имею в виду. И в данном случае во взаимоотношениях молодого императора и весьма пожилого канцлера, как говорится, нашла коса на камень. Бисмарк ведь тоже с трудом терпел чужое мнение и при случае готов был угрожать монарху отставкой, вероятно, рассматривая это как своего рода шантаж.
При этом в мир дипломатии Вильгельма II, в бытность его еще наследником, ввел именно «железный канцлер», в 1886 г. получивший разрешение императора приобщить внука к государственным делам путем знакомства с документами МИД. Погружение наследника в дела внешнеполитического ведомства он поручил своему сыну Герберту, с 1888-го по 1890-й возглавлявшему германский МИД.
Примечательно неудовольствие этим кронпринца Фридриха, полагавшего необходимым начать приобщение сына к государственному управлению не с погружения в хитросплетения дипломатии, а со знакомства с устройством дел в собственной стране.
Была еще одна причина, заставившая Фридриха скептически отнестись к инициативе канцлера: в одном из писем к нему он обратил внимание на склонность сына «к слишком поспешным и скороспелым суждениям, а также к самомнению и преувеличению».
Да и сам Бисмарк отмечал отсутствие в наследнике склонности к усидчивому труду, что последнему скорее служило в минус, учитывая его стремление в будущем видеть подле себя только исполнителей монаршей воли. Ибо отсутствие усидчивости тождественно поверхностному знакомству с делами государственной важности и, как следствие, скороспелости и непродуманности принятых решений, к тому же обязательных к исполнению.
А что же Вильгельм II? Он как раз в своей государственной деятельности отдавал предпочтение именно внешней политике над внутренней и считал дипломатию своей специальностью, о чем прямо говорил:
Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел.
Wilhelm tôi
Довольно прямолинейная — я бы сказал, по-военному прямолинейная — позиция. В этой связи можно только сожалеть, что «железному канцлеру» так и не удалось убедить Вильгельма I вырвать сына из военной среды и приобщить в полной мере к гражданским делам.
В конце концов Вильгельм II, по словам Бисмарка, «вступил на престол с взглядами, чуждыми нашим прусским понятиям и нашей государственной жизни».
Но как сам последний германский монарх относился к своему наставнику? С почти мистическим восхищением: «Бисмарк был в моем храме идолом, которому я молился», и называл его паладином своего деда.
Германский Акела промахнулся
Однако, несмотря на все обожание со стороны молодого императора, в 1888-м становилось очевидным, что эпоха объединителя Германии подходила к концу, ибо политическая интуиция начала изменять ему, а расчет — подводить. Да и возраст у рожденного в год Ватерлоо канцлера был почтенным.
За год до отставки Бисмарк потерпел неудачу в сфере внешней политики, где обычно добивался успехов. В 1889 г. глава британского МИД Р. Солсбери отклонил его предложение заключить военный союз против Франции. Лондон по-прежнему следовал курсом блестящей изоляции.
Бисмарк этого не знал? Знал. Вероятно, его расчет строился на геополитическом соперничестве двух колониальных империй, прежде всего в Западной Африке и непосредственно в бассейне стратегически и экономически важного Нигера. Позиции Франции там выглядели предпочтительнее английских, что тревожило Лондон. Соответственно, Великобритании было выгодно ослабление Франции или, по крайней мере, снижение ее активности на Черном континенте.
Союз Берлина и Лондона вполне мог этому способствовать. Вот только Бисмарк, надо полагать, не учел, что Великобританию не устраивало ослабление Французской империи за счет усиления Германской, в том числе и в Африке, где, в свою очередь, уже намечалось соперничество англичан и немцев.
Соответственно, Лондон имел основания опасаться, что, потеснив в бассейне Нигера французов с помощью немцев, следующим шагом последних не станет стремление вытеснить уже самих англичан из спорных регионов Африки. Был ли у Лондона повод для подобного рода опасений? Гипотетически — да.
Однако Бисмарк готов был пожертвовать интересами рейха в Африке, поскольку выражал стремление в присоединении к уже сформированному им Тройственному союзу Великобритании, дабы ослабить намечавшийся франко-русский альянс.
Соответственно, Германия готова была идти на уступки, о чем свидетельствовал Гельголандский пакт, подписанный, правда, уже после отставки Бисмарка, в июле 1890 г. и урегулировавший противоречия двух держав в Восточной Африке в пользу Великобритании: ее владения в данной части континента были расширены.
Но подобного рода уступчивость не сыграла на руку Берлину. В данном случае надо принимать во внимание личные качества Солсбери. Если Бисмарк был порою импульсивен, то Солсбери, по оценке историков, ленив и даже медлителен. Его внешнеполитическая стратегия укладывалась в формулу: «Смотреть и выжидать».
И он следовал проторенным его предшественниками курсом и не намеревался открывать немцам английские политические объятия.
Пожалуй, Бисмарк переоценил степень противоречий Лондона и Парижа, равно как и Лондона и Петербурга в рамках Большой игры в Центральной Азии. В прошлой статье уже шла речь о том, что создание Германской империи, к тому же нуждавшейся в рынке сбыта товаров, сырьевых ресурсах и дешевой рабочей силе, нарушало сформированный Вестфальским миром 1648 г. баланс силы в Европе.
Это толкало геополитических соперников к сближению на антинемецкой почве. Толкала не столько политика, сколько география – Россию и Францию. В свою очередь фактор географии становился соблазном для германского Генерального штаба силовым путем разрубить географическую, простите за тавтологию, удавку на немецкой шее путем превентивной войны против русских.
С подобной инициативой выступил преемник фельдмаршала Г. фон Мольтке Старшего – ушел в отставку на два года раньше Бисмарка – генерал-лейтенант А. фон Вальдерзее.
Стремившийся избежать войны с Россией и формирования направленных против Германии коалиций Бисмарк, разумеется, был против. Впрочем, и Вильгельм II не поддержал инициативу начальника Генерального штаба.
Тем не менее дни Бисмарка у власти, причем ранее в значительной степени безраздельной, были сочтены, и, что более важно, подходил к концу проводимый им курс.
Тень войны
В 1890 г. Вильгельм II отправил Бисмарка в отставку. Герберт последовал вслед за отцом, правда, по собственной инициативе. Да и вряд ли он продержался бы долго во главе МИД: страдал алкоголизмом, который и свел его в могилу в 1904 г.
Герберт Бисмарк с отцом
Это с одной стороны. С другой, с отставкой канцлера сворачивался и его, Герберта, проводимый в унисон со стратегией отца внешнеполитический курс, о чем Вильгельм II писал в своих мемуарах:
Внешняя политика направлялась и диктовалась исключительно князем по соглашению с графом Гербертом, который передавал дальше приказания канцлера и переделывал их в инструкции.
Неудивительно, что, уже будучи не у дел, Герберт критиковал своего преемника в кресле главы германского внешнеполитического ведомства Л. фон Каприви, о шагах которого на международной арене речь пойдет в следующей статье.
Справедливости ради: причины завершения карьеры «железного канцлера» сводились в том числе и к расхождению его взглядов с Вильгельмом II в области внутренней политики, но данная тема – за пределами повествования.
Соответственно, 1890-й стал вторым, наряду со смертью двух императоров, эпохальным годом в истории Германии, также связанным со смертью, только политической, великого канцлера.
Важная деталь: Бисмарк ушел в отставку, когда между ним и графом П.А. Шуваловым начались переговоры о возобновлении договора перестраховки от 1887 г. Да, он не носил союзнический характер, но удерживал Россию от сползания в объятия Франции.
Кстати, отношения двух этих тяжеловесов в сфере дипломатии – редкий в политике случай, когда оба государственных деятеля питали друг к другу товарищеские чувства, о чем свидетельствуют письма уже бывшего канцлера к графу.
Каприви не стал возобновлять договор перестраховки. Бисмарк прожил еще восемь лет и мог только с ужасом наблюдать, как постепенно его кошмар коалиций становится реальностью. В год смерти канцлера Германия бросила открытый вызов Великобритании путем принятия программы строительства океанского флота.
Это толкало последнюю на сближение с Францией и, как следствие, с Россией, с которой у Третьей республики уже сложились союзнические отношения. Тень войны на два фронта все больше нависала над Германией. Замечал ли это Вильгельм II? Об этом речь впереди.
Người giới thiệu:
Bismarck, O. Suy nghĩ và Hồi ức, Tập 3. - OGIZ - Gospolitizdat, 1941
Wilhelm II. Hồi ký. Sự kiện và con người. 1878-1918 / Dịch bởi D. Trius. — Moscow-P.: Nhà xuất bản L. D. Frenkel, 1923
Люттвак Э.Н. Возвышение Китая наперекор логике стратегии / Пер. с англ. яз. Н. Н. Платошкина. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016
Медведик И.С. Британия и Франция в борьбе с Западную Африку (80-е годы XIX века)
Медведик И.С. Британия и Германия в борьбе за Западную Африку в конце XIX века
Перцев В. Н. Гоrенцоллерны: Характеристика личностей и обзор
политической деятельности / В. Н. Перцев.- Минск: Харвест, 2003
Подольников В.П. Вильгельм II и внешняя политика Германии в конце XIX века
tin tức